Неточные совпадения
— Ведь губернатор — наследник; он имеет
право на притязания; а что другие-то со всех сторон прицепились, так это-с, ваше сиятельство,
человеческое дело. Умерла-с богатая, распоряженья умного и справедливого не сделала; слетелись со всех сторон охотники поживиться —
человеческое дело…
—
Право, у вас душа
человеческая все равно что пареная репа. Уж хоть по три рубли дайте!
Упав на колени пред постелью, он держал пред губами руку жены и целовал ее, и рука эта слабым движением пальцев отвечала на его поцелуи. А между тем там, в ногах постели, в ловких руках Лизаветы Петровны, как огонек над светильником, колебалась жизнь
человеческого существа, которого никогда прежде не было и которое так же, с тем же
правом, с тою же значительностью для себя, будет жить и плодить себе подобных.
Как это все укладывалось в его голове и почему это казалось ему так просто — объяснить не легко, хотя и не совсем невозможно: обиженный, одинокий, без близкой души
человеческой, без гроша медного, да еще с кровью, зажженной вином, он находился в состоянии, близком к помешательству, а нет сомнения в том, что в самых нелепых выходках людей помешанных есть, на их глаза, своего рода логика и даже
право.
— К чему ведет нас безответственный критицизм? — спросил он и, щелкнув пальцами
правой руки по книжке, продолжал: — Эта книжка озаглавлена «Исповедь человека XX века». Автор, некто Ихоров, учит: «Сделай в самом себе лабораторию и разлагай в себе все
человеческие желания, весь
человеческий опыт прошлого». Он прочитал «Слепых» Метерлинка и сделал вывод: все человечество слепо.
Самгин следил, как соблазнительно изгибается в руках офицера с черной повязкой на
правой щеке тонкое тело высокой женщины с обнаженной до пояса спиной, смотрел и привычно ловил клочки мудрости
человеческой. Он давно уже решил, что мудрость, схваченная непосредственно у истока ее, из уст людей, — правдивее, искренней той, которую предлагают книги и газеты. Он имел
право думать, что особенно искренна мудрость пьяных, а за последнее время ему казалось, что все люди нетрезвы.
Вот многочисленная кучка
человеческого семейства, которая ловко убегает от ферулы цивилизации, осмеливаясь жить своим умом, своими уставами, которая упрямо отвергает дружбу, религию и торговлю чужеземцев, смеется над нашими попытками просветить ее и внутренние, произвольные законы своего муравейника противоставит и естественному, и народному, и всяким европейским
правам, и всякой неправде.
Науки бывают разные; одни трактуют об удобрении полей, о построении жилищ
человеческих и скотских, о воинской доблести и непреоборимой твердости — сии суть полезные; другие, напротив, трактуют о вредном франмасонском и якобинском вольномыслии, о некоторых якобы природных человеку понятиях и
правах, причем касаются даже строения мира — сии суть вредные.
Можно установить четыре периода в отношении человека к космосу: 1) погружение человека в космическую жизнь, зависимость от объектного мира, невыделенность еще
человеческой личности, человек не овладевает еще природой, его отношение магическое и мифологическое (примитивное скотоводство и земледелие, рабство); 2) освобождение от власти космических сил, от духов и демонов природы, борьба через аскезу, а не технику (элементарные формы хозяйства, крепостное
право); 3) механизация природы, научное и техническое овладение природой, развитие индустрии в форме капитализма, освобождение труда и порабощение его, порабощение его эксплуатацией орудий производства и необходимость продавать труд за заработную плату; 4) разложение космического порядка в открытии бесконечно большого и бесконечно малого, образование новой организованности, в отличие от органичности, техникой и машинизмом, страшное возрастание силы человека над природой и рабство человека у собственных открытий.
Отвлеченно-демократическая общественная идеология сняла ответственность с личности, с духа
человеческого, а потому и лишила личность автономии и неотъемлемых
прав.
Демократия не может быть в принципе, в идее ограничена сословными и классовыми привилегиями, внешне-общественными аристократиями, но она должна быть ограничена
правами бесконечной духовной природы
человеческой личности и нации, ограничена истинным подбором качеств.
Но реальность «мы» нисколько не дает
права признавать примат общества над
человеческой личностью.
«Этот умок помогает с успехом пробавляться в обиходной жизни, делать мелкие делишки, прятать грешки и т. д. Но когда женщинам возвратят их
права — эта тонкость, полезная в мелочах и почти всегда вредная в крупных, важных делах, уступит место прямой
человеческой силе — уму».
Гордость,
человеческое достоинство,
права на уважение, целость самолюбия — все разбито вдребезги! Оборвите эти цветы с венка, которым украшен человек, и он сделается почти вещью.
Толпа сострадательно глядит на падшего и казнит молчанием, как бабушка — ее! Нельзя жить тому, в чьей душе когда-нибудь жила законная
человеческая гордость, сознание своих
прав на уважение, кто носил прямо голову, — нельзя жить!
Но не требовать этого, значит тоже ничего не требовать, оскорблять женщину, ее
человеческую натуру, творчество Бога, значит прямо и грубо отказывать ей в
правах на равенство с мужчиной, на что женщины справедливо жалуются.
«Такой умок выработала себе, между прочим, в долгом угнетении, обессилевшая и рассеянная целая еврейская нация, тайком пробиравшаяся сквозь
человеческую толпу, хитростью отстаивавшая свою жизнь, имущество и свои
права на существование».
Соответственно этому божественному
праву власти противопоставляется
человеческое ее установление.
Очевидно, власть имеет какое-то отношение к самому существу
человеческого духа, и надо прежде всего отвергнуть рационалистические измышления «просветительства», будто власть и
право кем-то изобретены, выдуманы на известную потребу, произошли вследствие «общественного договора» или свободного соглашения [Теорию «общественного договора» (как переход разрозненных индивидов от естественного к социально-государственному состоянию путем взаимного ограничения и перенесения друг на друга
прав, что фиксировалось в договоре) разрабатывали философы-просветители: Ж. Ж. Руссо, Т. Гоббс, Дж. Локк и др.].
Чернышевский свято
прав и человечен в своей проповеди свободы
человеческих чувств и в своей борьбе против власти ревности в
человеческих отношениях.
Полемизируя с
правым христианским лагерем, Вл. Соловьев любил говорить, что гуманистический процесс истории не только есть христианский процесс, хотя бы то и не было сознано, но что неверующие гуманисты лучше осуществляют христианство, чем верующие христиане, которые ничего не сделали для улучшения
человеческого общества.
Гарантий
прав человеческой личности не нужно в отношениях любви, но отношения в
человеческих обществах очень мало походят на отношения любви.
Но мы именно понимаем, что если тут нет
права юридического, то зато есть
право человеческое, натуральное;
право здравого смысла и голоса совести, и пусть это
право наше не записано ни в каком гнилом
человеческом кодексе, но благородный и честный человек, то есть всё равно что здравомыслящий человек, обязан оставаться благородным и честным человеком даже и в тех пунктах, которые не записаны в кодексах.
Троицы, будет изъявлением
прав Бога и
прав человека, что в истории было до сих пор разделено, будет раскрытием богочеловечности человека и человечества, новой близости
человеческого к божескому.
Это начало еще более способствовало Райнерову замешательству, но он оправился и с полною откровенностью рассказал революционному агенту, что под видом сочувствия польскому делу им навязывают девушку в таком положении, в котором женщина не может скитаться по лесам и болотам, а имеет всякое
право на
человеческое снисхождение.
Личные симпатии Райнера влекли его к социалистам. Их теория сильно отвечала его поэтическим стремлениям. Поборников национальной независимости он уважал за проявляемые ими силу и настойчивость и даже желал им успеха; но к их планам не лежало его сердце. Никакого обособления он не признавал нужным при разделе естественных
прав человеческого рода.
Мудрость и любовь требуют обсудить всякий взгляд, но мы считаем себя обязанными неотразимую убедительность фактов противопоставить той жестокой мысли, по которой
право человеческое становится в зависимость от милости
человеческой».
Оставался церемониальный марш. Весь полк свели в тесную, сомкнутую колонну, пополуротно. Опять выскочили вперед желонеры и вытянулись против
правого фланга, обозначая линию движения. Становилось невыносимо жарко. Люди изнемогали от духоты и от тяжелых испарений собственных тел, скученных в малом пространстве, от запаха сапог, махорки, грязной
человеческой кожи и переваренного желудком черного хлеба.
Отсюда вытекают субъективные
права человеческой личности — свобода совести, свобода мысли, свобода творчества, достоинство всякого человека как свободного духа, как образа и подобия Божьего.
Принципиально был более
прав св. Фома Аквинат, который, правда, унижает человека, причисляя его к низшим интеллектам, но ставит вопрос о
человеческом познании, о познании человека.
Ничем не ограниченное и абсолютное
право частной собственности породило зло и несправедливость общества феодального и общества капиталистического, от него пошли нестерпимые социальные неравенства, пролетаризация масс, лишение трудящихся орудий производства и революционные настроения, которые доводят угнетенных до такой степени зависти, злобы и мести, что теряется
человеческий образ.
Оптимистична как раз была философия, на которую опирался капитализм и которая верила в естественную гармонию
человеческих интересов и утверждала, что экономически более сильный есть вместе с тем и более
правый.
Государство еще может признать отвлеченное субъективное
право человека и гражданина, да и то неохотно, но никогда не признает индивидуальных, неповторимых, единичных, качественно своеобразных
прав отдельной
человеческой личности с ее индивидуальной судьбой.
Единственный принцип в государстве, который связан с абсолютной правдой, есть принцип субъективных
прав человеческой личности, свободы духа, свободы совести, свободы мысли и слова, который и монархия, и демократия, и все формы государства имеют тенденцию нарушать.
Права человеческого тела потому уже связаны с достоинством личности, что самые возмущающие посягательства на личность прежде всего бывают посягательствами на тело.
Подлинно
человеческое, человечное общество есть общество братское, в нем не может быть классового иерархизма, в нем по-другому будут определяться различия людей, в нем лучшие, качественно высшие будут определяться не
правами, а обязанностями.
Персонализм должен признать и достоинство
человеческого тела, недопустимость дурного с ним обращения,
права тела на истинно
человеческое существование.
Личная мораль всегда была
права по сравнению с моралью государственной, она была моралью
человеческой и экзистенциальной в противоположность морали нечеловеческой и объективированной.
Лев Толстой верил, что если люди перестанут вершить насилие, прибегать к власти, то произойдет историческое чудо, то сам Бог вмешается в
человеческую жизнь и божественная природа вступит в свои
права.
В результате долгого духовного и умственного пути я с особенной остротой сознал, что всякая
человеческая личность, личность последнего из людей, несущая в себе образ высшего бытия, не может быть средством ни для чего, в себе имеет экзистенциальный центр и имеет
право не только на жизнь, отрицаемое современной цивилизацией, но и на обладание универсальным содержанием жизни.
Это есть столкновение личной,
человеческой морали, отстаивающей
право хоронить своего брата, и безличной, бесчеловечной морали государства, отрицающей это
право.
Революционеры не любили свободы духа, отрицали
права человеческого творчества.
Но я стою на одном: что частные вопросы не имеют
права загромождать до такой степени
человеческие умы, чтобы исключать вопросы общие.
Привилегия — в отношении к чему? — в отношении к священнейшему из всех
прав человеческих, к
праву собственности!
Лично каждый из этих господ может вызвать лишь изумление перед безграничностью
человеческого тупоумия, изумление, впрочем, значительно умеряемое опасением: вот-вот сейчас налетит! вот сейчас убьет, сотрет с лица земли этот ураган бессознательного и тупоумного лгания, отстаивающий свое
право убивать во имя какой-то личной «искренности», до которой никому нет дела и перед которой, тем не менее, сотни глупцов останавливаются с разинутыми ртами: это, дескать, «искренность»! — а искренность надобно уважать!
— Не служба, а жизнь. Кто не знает графа, этого жестокого и жесткого человека, у которого нет сердца, который не оценивает трудов своих подчиненных, не уважает даже
человеческих их
прав, — с горячностью произнес Петр Валерианович, почти до слова повторяя все то, что он несколько дней тому назад говорил своей матери.
— Может быть, и так. Но ведь из единицы и составляются массы. Если ты имеешь
право рассуждать так, то почему же не имеет на это
право другой, третий и так далее… Но не в этом дело. Сперва ответь мне, что такое случилось со вчерашнего дня, когда мы виделись и так задушевно беседовали с тобой, что ты решился на такое попирающее и божеские, и
человеческие законы преступление, как самоубийство?
Заря нравственного возрождения русского солдата и признание, как в солдате, так и в крестьянине
человеческой личности с
правами на милосердие и справедливость к ней — была в то время еще очень-очень далека…
— Ты все сердишься и не хочешь согласиться со мной, что я совершенно
права, — и поверь мне, что ты сам гораздо скорее разлюбишь меня, когда весь мой мир в тебе заключится; мы с тобой не молоденькие, должны знать и понимать сердце
человеческое.
— Разом определяете minimum
прав человеческих…